Hard Tack And Coffee. Глава VIII. Преступления и наказания.

They braced my aunt against a board,

  To make her straight and tall;

They laced her up, they starved her down,

  To make her light and small;

They pinched her feet, they singed her hair,

  They screwed it up with pins; —

Oh, never mortal suffered more

  In penance for their sins.

                                                                                   Holmes.

Ни в каких известных военных мемуарах не содержится подробного описания того, какие проступки могли совершить солдаты и какие наказания следовали за подобными нарушениями дисциплины. Скорее всего, это вызвано тем, что участники конфликта не могут с абсолютной беспристрастности рассказывать о том, каким наказаниям они подвергались за время своей службы. Мне самому за несколько месяцев довелось повстречать ветеранов, которые если и не изрыгали угрозы и проклятия подобно Шаулю из Тарса, то все же поминали недобрым словом своих прежних командиров и те тягости (как настоящие, так и выдуманные), которые им доводилось выносить. Я не буду перечислять все возможные наказуемые способы нарушения воинской дисциплины в силу того, что я попросту все их не знаю, так как у каждого офицера было свое видение этой самой дисциплины. Тем не менее, я осмелюсь осветить в этой главе все самые распространенные проступки.42

К ним относились: пьянство, покидание лагеря без разрешения, нарушение субординации, неуважение к вышестоящим офицерам, отсутствие на перекличке (roll-call), сидение во время караула, азартные игры и самоволка. Следует чуть-чуть подробнее описать некоторые из них – ни одному солдату не дозволялось покидать расположение лагеря без пропуска или разрешения командира полка или батареи, к которой он был приписан. Тем не менее многие все же отлучались на несколько часов, осознавая риск того, что об этом узнают и доложат. В некоторых ротах при отсутствии нескольких человек, тут же объявлялась перекличка сугубо с целью найти нарушителей. Неуважение к старшему офицеру могло иметь различные проявления. Чаще всего под эту категорию попадали споры с офицерами, переходившие в ругань, а также отказ отдавать им честь, как того требовал военный этикет. Остальные нарушения в пояснении не нуждаются.

А вот наказания разнились в зависимости от офицеров, которые определяли их для нарушителей. Раньше в полку было караульное помещение или палатка, где обычно собирались постовые в те моменты, когда не стояли на дежурстве. Но когда людей в полку стало намного меньше, а те, что остались уже привыкли к службе, этой палаткой пользовались как помещением, где какое-то время держали нарушителей. Подобное заточение было обычным наказанием за пьянство. Это была не очень суровая кара, но людям это все равно не нравилось, так-как это в некоторой степени ограничивало их свободу, а также отрезало их от друзей.30

Отсутствие в лагере или на перекличке без разрешения наказывалось по-разному. Какого-то фиксированного предписанного наказания за это не было. Думаю, в каждом полку был так называемый черный список, где были записаны все имена наиболее злостных нарушителей и когда предстояло выполнить какое-нибудь особенно неприятное поручение, на него направлялись люди именно из этого списка. Неприятным фактором наличия в списке было то, что работа, на которую назначали из-за этого, не исключала повседневных обязанностей по отряду.

Среди наиболее приметных поручений, которые доставались подобным людям относилась уборка лагеря, а также обустройство и обслуживание моек. В артиллерии и кавалерии подобным везунчикам доводилось еще и подчищать место, где держали лошадей. Вообще, благодаря этому списку значительная часть людей избавлялась от уймы тяжелых и неприятных поручений.

Офицеры применяли этот принцип все же не для сведения личных счетов с рядовым составом, но для наведения столь необходимой дисциплины. Их целью было не замучить провинившихся, а совместить меры наказания с практической пользой для всего лагеря и хорошо ведущих себя солдат, в частности. Но также имелись и такие офицеры, которые считали, что за каждое нарушение правил должны были следовать телесные наказания в той или иной форме. Свои убеждения они реализовывали и на практике. Некоторые, к примеру, привязывали к жерди руки и ноги и затыкали рот кляпом, другие заставляли стоять на бочке полдня или вообще целые сутки. Излюбленным методом было выбить у бочки оба донышка и заставить стоять на ее краях. Некоторые одевали на виноватых сами перевернутые бочки с проделанной в днище дыркой для головы. Кому-то доводилось стоять с горизонтально вытянутыми руками, кого-то привязывали за руки к перекладине, висевшей на высоте порядка 8-9 дюймов. Другим насыпали в кнапсак кирпичей или камней и гоняли так пару часов. Вот такой случай приключился с ветераном, служившим в Gulf Department: Однажды капитан из бригады генерала Фелпса назначил солдату именно это наказание, то есть, набил его кнапсак кирпичами и отправил его маршировать по лагерю туда-сюда. У генерала же была привычка частенько прогуливаться по лагерю своей бригады и тогда он как раз и застал происходящее, но затем вернулся к себе, не обратив на это внимания. Вскоре, однако он послал за капитаном своего адъютанта, и когда тот пришел к нему в начищенной униформе, наверняка ожидая если не повышения, то объявления благодарности за расторопность. По прибытии в генеральскую палатку после традиционного приветствия имел место нижеследующий диалог.

Генерал: «Доброе утро, капитан»

Капитан: «И вам тоже, генерал»

Генерал: «Капитан, я послал за вами, чтобы спросит, для чего нужны кнапсаки?»

Капитан: «Кнапсаки? Думаю, для того, чтобы солдаты носили в них вещи.»

Генерал: «Чтож, капитан, я недавно прошелся тут по лагерю и увидел, как один из ваших людей таскает в кнапсаке кирпичи. А теперь возвращайтесь в свою роту, отошлите того солдата отдыхать и сделайте так, чтобы я больше не слышал о подобных наказаниях в своей бригаде.»

31

В одном полку возводили платформу высотой футов в 25-30, на которой под палящим солнцем или проливным дождем должен был сидеть нарушитель, в то время как дежуривший внизу часовой должен был не давить никому с ним общаться. Некоторых привязывали за большие пальцы рук к установленным горизонтально жердям и часами оставляли так висеть. Некоторых ставили в так называемый карцер. Последний представлял из себя ящик 18 площадью в 18 дюймов и высотой в человеческий рост, в котором нарушитель и стоял, пока его не выпускали. Некоторым мелом на доске писали преступление, которое они совершили, приматывали доску к спине и отправляли без устали ходить туда сюда по лагерю.32

В артиллерии виновника привязывали к запасному колесу, прицепленному к задней части зарядного ящика, как обычно делали в батареях. В кавалерии иногда наказывали, заставляя таскать на себе собственное седло – весьма значительная ноша для человека, непривычного к кнапсаку. Иногда виноватая сторона должна была носить на плече тяжелую деревянную палку. Я знал человека, который после такого взял торжественную клятву любой ценой свалить из армии. Каждый день он заявлял, что он болен и шел к, но тому не удавалось найти каких-либо признаков болезни, в результате чего он отправлялся обратно. Тем не менее, тот парень постоянно отказывался что-либо делать, все еще утверждая, что он болеет и все время наведываясь к врачу. Он отказывался что-либо есть и в итоге дошел до такого состояния, что уже действительно начинал походить на больного. В конце концов, его отправили домой, где он хвастался своей хитростью.33

Иногда, в случае какой-либо оплошности во время несения караула, человека могли отправить сразу на два наряда. Обычно так делали, если он не отдал или неправильно отдал честь вышестоящему офицеру или был одет не по форме. Также причиной могло служить отсутствие на посту без уважительной причины, либо если он где-то допустил какую-нибудь оплошность, во время проверки командиром гарнизона.

Если же где-то оступались сержанты, что тоже порой бывало, то их понижали в звании.34

Где-то в армии азартные игры были запрещены, где-то к ним приобщались как рядовые, так и сами офицеры. В первом случае виновников наказывали, выбривая начисто полголовы – крайне унизительное и эффективное наказание.

Разговоры с офицерами в дерзком тоне, разумеется, также наказывались. Часто в армии не имело значения, какого ранга был офицер, будь он полковник или капитан, да хоть последний капрал, они все требовали беспрекословного подчинения, и солдаты от этого становились послушными марионетками. В теории подобный полк представлял собой прекрасно налаженную военную машину, с четко налаженной субординацией и хорошо проработанной цепью командования и подчинения одному человеку. Но ценой тому становилось то, что вся эта машина в крайне высокой степени зависела от личных качеств одного человека, которые должны были сочетать несгибаемую волю и справедливость, как у Аристида. Если это было так, то все действительно работало безотказно, но такие случаи были редки. Часто он был слишком деспотичен и своенравен либо по природе своей, либо от внезапного осознания своей власти над людьми.  Часто имело место и обратное, причем мягкотелость командира начинала распространяться и на подчиненных. В таких случаях воинские соединения, вместо того, чтобы стойко сносить испытания попросту разъедались нехваткой уверенности и самоуважения со стороны собственных лидеров. Сотни офицеров назначались на ответственные посты сугубо благодаря их влиянию, деньгам или умению произвести впечатление. В начале войны неизбежным оказалось то, что многие офицеры будут слишком неопытны, несведущи в некоторых деталях ведения боевых действий, но позднее все поменялось в свежесформированные войска стали назначаться хорошо себя проявившие и опытные командиры, под началом которой служить было куда лучше. Такое часто практиковалось в некоторых штатах, но губернаторы часто в силу необходимости слушались советов тех, кто были хорошими приятелями претендентов на пост. По этой причине ключевые посты порой все же занимали люди, бесконечно далекие от солдат и их проблем.35

Порой даже многоопытным ветеранам было крайне тяжело заставить себя покорно подчиняться некомпетентным гражданским, по недоразумению переодетым в форму. Любое, даже самое обоснованное недовольство могло быть наказуемым. Об этом факте предпочитали не упоминать, когда зазывали людей в армию. В силу всего этого, любое наказание или выговор, даже самый что ни на есть справедливый и заслуженный, сделанный подобными ставленниками, вызывал
неподдельное раздражение среди людей.36

Мне становится забавно, когда я вспоминаю угрозы, раздававшиеся в адрес офицеров за их проступки. Порой казалось, что золотопогонники были просто обречены быть застрелены собственными людьми в первой же стычке с противником. Но как-то выходило, что повстанцев было столько, что на этих самых офицеров патронов, порой уже не хватало, да и самые охочие до их крови тут же пропадали из виду. Нынче рядовых солдат оказалось весьма немного, в то время офицеров пруд пруди. И мне кажется, что им удавалось выживать меж двух огней, в основном, по причине, описанной выше.

Как правило, по возвращении домой, эта вражда стиралась, ведь уже не имело особого значения, какого ты ранга. Но были и те немногие, которые, вернувшись со службы, ухитрялись сохранить свою обиду. Но я не слышал, чтобы кто-то из таких все же реализовывал свои угрозы. Правда, порой несчастным сержантам, жившим на свое скудное жалование и будучи чужими среди своих как солдат, так и офицеров, что было обычно для такого промежуточного ранга, часто подвергались остракизму со стороны рядового состава уже после войны, который не упускал случая напомнить им об их грешках. Но это не было такой уж серьёзной проблемой, в частности, и для самих сержантов.

Были полки, которые вне службы, казалось, насчитывали от двух до трех сотен полковников и капитанов, настолько размыты были границы между рядовыми и офицерами, однако встречались и такие, где четко прослеживался единый лидер, за которым солдаты были готовы идти в огонь и воду. Подобные офицеры вовсе не обязательно были безукоризненно правильными людьми. Кто-то, к примеру, бывало попивал интендантский виски, но их сильной стороной, безусловно было их отношение к подчиненным: они относились к ним, как к солдатам, но никогда не забывали о том, что они были, в первую очередь, людьми. Поэтому они всегда были в курсе всех аспектов жизни в лагере, отстаивая интересы подчиненных им людей. В час опасности они никогда не говорили: «Вперед, наступайте!», но «За мной, в атаку!» Именно таким удавалось сколотить из вверенного им подразделения настоящую отлаженную военную машину, крепкую и надежную как древнегреческая фаланга. Наказания в таких подразделениях были редкими, и на мужество и самоуважение человека никогда не посягали всякие доморощенные диктаторы.37

К слову, в первые два года войны, когда освобождения от службы были редкостью, случаев, когда за что-либо наказывали было в три раза больше, чем в последующие два года. Но это было вызвано не только тем, что люди постепенно входили в колею и привыкали к тяготам военной службы, но также еще и тем, что кампании последних двух лет были намного более продолжительными, поэтому голова и руки были все время заняты делом. Именно в бездействии произрастает недовольство. Да и в последние годы войны разделив вместе все опасности и трудности, офицеры и солдаты стали лучше понимать друг друга, да сыграл роль тот факт, что повышали часто и людей из рядового состава, что также сузило грань между людьми. Вследствие этого нарушений стало меньше, а на те, что были, частенько закрывали глаза.38

В начале войны многие генералы опасались, что некоторые вещи, которые мог учинить простой солдат, могли вызвать серьезную неприязнь гражданское население южных штатов. Последние не преминули этим пользоваться и докладывали о каждой потерянной курице, одолженном улье, и сожжённом полене, а штабным следовало детально разбирать каждое дело, выискивая улики, которые могли привести к обнаружению и наказанию невиновных, а также обеспечить возмещение нанесенного ущерба. Наше правительство, его военные и гражданские чиновники, казалось, слезно просили прощения у Юга за вторжение на его священные земли, и казалось лишь ждали подходящего повода, чтобы с честью выйти из конфликта.39

За трусость из лагеря выгоняли с позором. Когда человек пасовал перед лицом врага, после битвы при первой же возможности его лишали всей униформы и снаряжения, и гнали через весь лагерь под конвоем солдат с двух сторон и еще четырьмя бойцами, которые гнали его штыками по команде charge bayonetsпод звуки “Rogues March”. В свою очередь, пока он шел, весь лагерь глумился и издевался над ним. Никому из его бывших товарищей не возбранялось использовать самые крепкие слова, и они бранили его такими трехэтажными конструкциями, насколько им позволял это их словарный запас. После того, как его демонстрировали командованию, он сопровождался к выходу, а затем отпускался. Все это действо, на первый взгляд казалось легким наказанием за столь тяжкий проступок, да еще и самый простой способ отправиться домой. Но это считалось самым позорным наказанием. Никто не любил, когда его называли трусом, особенно когда в списках полка его имя и характеристике стояли в одной строке с хвалебными словами в адрес его товарищей по службе. Он подвергался смертной казни в случае, если бы его еще раз обнаружили в лагере. Куда большее число людей заслуживали этого наказания, чем получали на деле. Очень немногие солдаты изгонялись со службы таким образом.40

Иногда рядовой мог чем-то угрожать или даже напасть на офицера. В таком случае его судил военный трибунал, который как правило назначал либо карцер, либо каторжные работы на Rip Raps или Dry Tortugas с лишением жалования, либо ношение металлического шара на цепях на определенный срок. Обычно такое происходило под влиянием алкоголя, но часто в силу особенностей характера или усталости от постоянных тягот и несправедливости.
Наказание за сон на посту в случае если он был особой важности, каралось смертью, но на моей памяти у нас в армии этого не случалось. Есть очень трогательная история про то, как президент Линкольн простил одного из молодых солдат за это нарушение, вняв мольбам матери молодого человека. Не могу сказать точно, было ли так в действительности. Я никогда не слышал, чтобы вообще заходила речь о столь суровом наказании за это нарушение.41

Наказанием за дезертирство была смертная казнь через расстрел, и в армии это было нередким явлением, хотя само дезертирство как явление это не искореняло. Я видел доклады, где утверждалось, что не было таких случаев в истории Армии Потомака, после ее организации Макклелланом, когда без разрешения отсутствовало хотя бы меньше четверти ее личного состава. Рядовому читателю, вероятно будет интересно описание самой первой из увиденных мной казней дезертиров. Это было в середине Октября 1863 г. Я тогда был членом 3-го корпуса Сикла и моя рота тогда была приписана к 1-й дивизии генерала Бирни, прикрывавшей Станцию Фейрфакс на левом фланге армии. Виновник состоял в Пенсильванском полку. Он сбегал уже не в первый раз и также обвинялcя в передаче врагу информации о захвате обоза. Всей дивизии было предписано явиться на казнь. Солдаты стояли в четыре ряда, образуя вокруг места события прямоугольник без одной стороны. При этом первые два ряд были повернуты во внутреннюю сторону прямоугольника, а вторые – во внешнюю. Преступник должен был пройти по всей длине этой формации, что он и сделал, понуро опустив голову. Точный порядок этой торжественной процессии можно посмотреть в
приложенной схеме.43

Первым верхом на коне шел командир военной полиции – шериф армии, затем оркестр, играющий Гимн Плейеля (который мне теперь кажется из-за этого самой грустной из всех мелодий, даже более тоскливой, чем Похоронный Марш, который я слышал куда реже), за ними шли двенадцать вооруженных солдат, которые потом вставали в две диагонали, замыкая прямоугольник, пресекая любые попытки заключенного сбежать; потом шли четверо человек, несущих гроб, а затем и сам дезертир вместе со священником и двумя солдатами по бокам, а затем шла расстрельная команда из 12 человек. У 11 из них мушкеты были заряжены пулей, в то время как в двенадцатом был только пороховой заряд, но в силу того, что мушкеты предварительно заряжал офицер, а затем в произвольном порядке выдавал солдатам, никто не знал, у кого был холостой мушкет, поэтому у каждого была слабая надежда, что именно ему он и достался. Процессию замыкала вспомогательная расстрельная команда из 6 человек на случай если первым 12-ти не удастся выполнить приказ.
Когда медленное и торжественное шествие было завершено, приговоренный садился на край гроба, располагавшегося на открытой стороне прямоугольника, прямо возле могилы. Священник совершал обряд молитвы, а затем тихо говорил пару слов непосредственно самому заключенному. Смысл этих слов оставался сугубо между ним и священником. Потом он произносил еще одну короткую молитву. Затем вперед выезжал командир военной полиции, завязывал приговоренному глаза повязкой и зачитывал генеральский приказ о казни. Затем он давал сигнал расстрельной команде. Они его исполняли и еще одна душа отправлялась в бесконечность. Он вскинул руки в короткой конвульсии, упал спиной в гроб, а затем уже переставал двигаться, в то время как врач, который стоял рядом фиксировал факт смерти. Затем дивизия маршировала возле тела по направлению в поле, на чем вся эта печальная сцена завершалась.44

Потом я еще видел, как дезертир из 1-й дивизии, 2-го корпуса,  был казнен схожим образом, летом 1864, незадолго до Питерсберга. Эти два случая были единственными, что я застал, хотя я знаю, что неподалеку от лагеря, где я находился, были и другие. Артиллерия была несколько отделена от других частей армии в 1864 и 1865, поэтому артиллеристов не заставляли присутствовать на казнях в пехотных частях.

Вот еще история еще одного дезертира и шпиона, расстрелянного под Индианаполисом в 1863. Он был записан в 71-ый Индианский пехотный. Вскоре после начала своей службы они дезертировал и перешел к врагу, но вскоре вновь появился в рядах Союза уже как шпион повстанцев. В этом качестве он был схвачен и переправлен в штаб генерала Генри Каррингтона, отвечавшего там за состояние дел. Он был уверен в его вине, но все же решился провести тщательный обыск на предмет доказательств его предательства. Сначала его мундир сняли, порезали на узкие полоски, каждую из которых внимательно осмотрели, не было ли там чего-нибудь подозрительного. Таким же образом поступили и с остальными предметами его гардероба, пока он уже не стоял перед своими захватчиками абсолютно голый и без единого доказательства своей вины. Так он и поступил, после чего с победным видом потребовал своего освобождения. Но генерал сказал ему не обольщаться, так-как обыск еще не был завершен. Снова взяв брюки, генерал заметил, что одна из штанин была несколько плотнее другой и после дальнейшего изучения обнаружил аккуратно зашитый в подкладку пропуск от повстанческого генерала Кирби Смита.

После этого виновник упал на коление и стал просить пощадить его. Военный трибунал приговорил его к повешению – это тогда было наказанием ща предательство, так как расстрел считался слишком благородной смертью для предателей. Но генерал Каррингтон хотел привлечь к казни большее внимание, чтобы использовать ее для профилактики против дезертирства в дальнейшем. Обычно расстрельную команду набирали из роты, в которой состоял сам дезертир. Но члены той роты были так обозлены на этого человека, что выступили с не анонимным запросом на то, чтобы расстрел производила вся рота. Запрос был отклонен, однако для казни выделили 15 человек. Но если обычно мушкеты заряжал ответственный за это сержант, то в этом случае солдатам позволили зарядить мушкеты самостоятельно, оставив холостыми один, два или три из них. И когда врач осмотрел безжизненное тело, он обнаружил там 15 пуль, что означало, что каждый из 15 человек считал своим долгом пристрелить своего бывшего товарища, и что он сознательно взялся за это дело.

Хотя эти сцены действительно производили впечатление, мне все же не кажется, что, если расстрелы дезертиров имели сколь-нибудь весомое влияние на рядовых солдат в силу того, что уж слишком легко было сбежать и не попасться. И действительно, каждый, кто подумывал о том, чтобы сбежать, вполне спокойно мог выгадать для этого время. Жена одного из моих сослуживцев по роте привезла ему гражданскую одежду, в которой ему удобнее было бежать и от которой он впоследствии мог избавиться. Когда человеку не хватало внутреннего мужества, чтобы остаться в армии, отличным вариантом было также бежать на Юг.

Меня спрашивали, расстреливали ли всех пойманных дезертиров. Нет, абсолютно нет. Во время войны были и такие периоды, когда подобные случаи полностью игнорировались, а затем вновь наступала пора, когда задумывались сокращении случаев побега и проводили еще серию расстрелов. Дезертирство было особенно повальным в 1864, когда городские администрации нанимали запредельное количество иностранцев, которые записывались на службу исключительно ради огромных начальных жалований, а потом сбегали, не успев даже прибыть к месту дислокации.  Им было чуждо дело, за которое шла война и их нельзя было в этом упрекать. Таких людей называли bountyjumpers, и они, дезертировав, отправлялись в другой штат и записывались там еще раз, ради еще одной приличной суммы. Таким вот образом многие из них зарабатывали сотни долларов, многих так и не находили, но куда большее число было схвачено и наказано за это. Я лично знал троих таких; их расстреляли, и они успели провернуть эти аферы по три раза прежде чем их схватили. Большая часть таких были из Канады. Нужно было немалое число надежных людей, чтобы без происшествий доставить этих людей от точек сбора, до непосредственно, действующей армии.

Большинство из схваченных дезертиров приговаривались к тяжелому труду на каторжных работах. Других отправляли на исправительные работы на все оставшееся время службы. Кажется, с этой целью использовались Albany и Old Capitol Prison в Вашингтоне. Многих также отправляли в Rips Raps, что неподалеку от Форта Монро. 11 марта 1865, президент Линкольн издал прокламацию, предоставлявшую полную амнистию всем дезертирам, которые вернутся в расположения своих частей в течение 60 дней, то есть до 10 мая 1865, где они прослужат весь положенный им срок, а также все пропущенное время. Многие прислушались к этому и воспользовались предоставленной возможностью, чтобы исправиться и вернуть себе доброе имя. Линкольну были присущи подобные решения, но все же такие люди не заслуживали этих щедрот.

Как я ранее упоминал, смерть через повешение была наказаниям за некоторые нарушения боевого устава. Как правило, к ним относился переход на сторону врага, то есть побег из рядов нашей армии, и запись на службу к противнику. Осенью 1864 где-то у Форта Велч я видел, как трех человек повесили за предательство. Они состояли в 6-м корпусе. Церемонии, подобной казни того дезертира тут не было. Все трое были иностранцами, а к виселице их привезли на телеге, в сопровождении священника. К телеге была приставлена охрана со всех сторон. Насколько я  помню, солдатам не было приказано наблюдать за происходящим. Тем не менее из соседних лагерей поглазеть на это пришло множество человек. Но кого там точно не было, так это сочувствующих приговоренным.

В апреле 1865 на равнинах Стивенсбурга я видел, как человека повесили за иное преступление. Он состоял во 2-й дивизии моего корпуса. Происходящее видела большая часть людей из корпуса (а там было 27 000 человек). Из за того, что веревка была слишком длинной и преступник мог дотянуться до земли, командиру военной полиции пришлось держать ее, пока человек не умирал. Вполне вероятно, что причиной смерти был не перелом шеи, как это обычно бывает, а удушье. Его изнуренное тело было таким легким, что сомнительно, что он мог бы сломать себе шею и при других обстоятельствах.
Согласно докладу Генерал-Адъютанта от 1870 года, во время войны было расстрелян 121 человек – чрезвычайно малый процент из тех, кто действительно заслуживал подобное наказание.45

Опубликовано:

D.Cordell для www.blueandgray.ru © 2015

Перевод:

Роман Рубцов для www.blueandgray.ru © 2015

Добавить комментарий